Атлас души

Аналитическая психология • Саморазвитие и отношения • Статьи и интересные проекты • Консультация психолога

Рубрика: Теория психологии

Человек, страдающей меланхолией — это человек не способный отпускать прошлое. Он не способен принимать вызов судьбы, который выражается в том, чтобы увидеть, признать и принять факт утраты.

Почему он не может принять факт утраты?

Потому, что объект утраты инкорпорирован в глубокие пласты его «Я». Объект утраты был инвестирован изначально по нарциссическому типу: то есть, объект изначально не в полной мере признавался отдельным и независимым, автономным субъектом.

Во время расставания меланхолик не способен посмотреть прямо в лицо утрате: он инкорпорирует объект утраты в свое Я, и делает его внутренним объектом — то есть частью своего Я. Для чего?

Чтобы никогда с ним не расставаться. Это страшно — но это похоже на внутренний склеп в глубинах Я.

И тогда, если объект инкорпорирован меланхоликом и стал внутренним склепом в Я, то избавиться от этого склепа возможно лишь вместе с частью Я.

Принять утрату объекта — означает принять утрату части своего Я.

То есть, наполовину умереть.

Агония — это то, что предшествует факту умирания. Как бы умирает та часть Я, которая неразрывно спаяна с объектом утраты. И это реально очень больно.

Но потом, когда часть «Я=объект» умерла — возрождается новая часть Я — автономное Я.

Готовится почва для интеграции Я и преодоления его расщепления.

Меланхолику чтобы выздороветь и возродиться, необходимо как бы дойти до крайней точки своей боли. И пройти эту точку. И выжить. Как?

Получая инвестиции аналитика. Связывая на аналитике свои разъединенные во время меланхолии влечения к жизни и к смерти.

Умереть и родиться заново.

Психоаналитики называют этот сложный процесс «проделать работу меланхолии» и вернуть себе свое либидо: вернуть себе свои психические силы.

Возродить свою автономную и уникальную жизнь.

А вот для того, чтобы не заболеть меланхолией, чтобы уметь принимать утраты без агонии и с наименьшими потерями, без расщепления и истощения своего Я, необходимо уметь устанавливать отношения с объектом по типу «Другой — это Другой». То есть. Не нарциссически инвестировать объект ( другой — это предсказуемый объект, и как бы часть меня), а объектно инвестировать объект (другой — это другой, и он не предсказуем; он свободен в своих реакциях и выборах).

Тогда при расставании не будет ни меланхолии, ни агонии, ни умирания — психика при расставании будет проделывать иную работу: работу горя, которая проходит с наименьшими потерями времени и ресурсов.

И последнее.

Восприятие боли одиночества, сопровождающее утрату,- это структурирующее переживание: оно убеждает человека в том, что каждый из нас существует в качестве отдельного и уникального существа, а также в том, что другие отличаются от нас и также есть отдельные, непредсказуемые, уникальные существа.

Боль одиночества при расставании — это то, что создает основу нашей идентичности, нашего знания о других и нашего принятия реальности.

Так было (на заре формирования психики в отношениях с первичным объектом).

И так будет.

Текст К. Канской (с небольшим сокращением)

Источник telegram-канал: https://t.me/clinicalpsychoanalysis

А поддержка любимого человека есть лишь у тех, у кого в детстве была поддержка первичных объектов (мамы, папы, няни и т д). Остальные не в состоянии почувствовать поддержку даже тогда, когда она есть реально. Более того, иные в поддержке чувствуют угрозу, относятся к ней подозрительно и с опаской. И так происходит всю жизнь, так как каждый из нас чувствует в отношениях с другими людьми лишь то, что уже происходило на заре жизни в отношениях с самыми значимыми людьми. В этом смысле будущее каждого из нас предопределено (но не фатально, ибо от нас в некоторой степени зависит, ЧТО именно из детских травм, с КЕМ и КАК мы будем повторять) — мы все всю жизнь будем повторять то, что уже произошло с нами в детстве. «Обычно к 6 годам все уже сыграно», — пишет Жак Андре. Потом каждый из нас навязчиво и бессознательно (не желая и не замечая этого) повторяет все свои детские травмы — тяжелые разлуки, болезненные ожидания, крушение надежд, утрату опоры, невозможность верить (если мама обещала забрать из садика, но не забрала) и доверять (мама сказала, что будет рядом, пока ребенок играет, но незаметно исчезает и нередко надолго).

Тяжелее всего поверить, что тебя любят, если в детстве «не любили», бросали — оставляли с бабушками, нянями, да еще и надолго. Дни, недели, а то и месяцы, проведенные в разлуке с матерью будут в дальнейшем отравлять все отношения. И чем лучше будет относиться партнер\супруг, тем меньше веры будет ему. Ведь все отношения с другими воспроизводят отношения с мамой. А мама любила, души не чаяла, но потом куда-то делась (от любящего партнера бсз ожидается то же самое). Боль от разлуки с ней оставляет в душе каждого ребенка зияющие и кровоточащие всю жизнь раны. Многие дети вдали от матерей так часто находились на грани жизни и смерти, что затем всю жизнь повторяют эту ситуацию безошибочно (правда бессознательно) попадая на те рейсы, которые претерпят крушение, садясь в те машины, которые попадут в аварию, в места катастроф или занимаясь экстремальным спортом и все для того, чтобы вновь и вновь пережить и наконец хоть частично прожить то, что произошло давно, но так и не было пережито, проработано, а значит НЕ БЫЛО интегрировано. Для удерживания в стороне (с помощью расщепления и отрицания) ежедневно, ежечасно человеком затрачивается много сил. Это одна из причин хронической усталости — силы тратятся не на жизнь, а на отказ от нее, на нежелание вспоминать и что-либо знать о собственной прошлой жизни — «не хочу ворошить прошлое» = «не хочу принимать свою прошлую жизнь». Увы, другого пути нет. Лишь принимая свою личную историю («сестру любили больше», «родители не интересовались, чем я живу»), прорабатывая и интегрируя ее мы становимся счастливее, меньше болеем и у нас появляется больше сил (высвобождается энергия, которая затрачивалась на психологические защиты, направленные на запрятывание от нас самих нашей же детской жизни, переполненной болью, обидами, страданиями, иначе и не было бы детской амнезии, о которой писал Фройд. Если бы детство было и в самом деле счастливым, то и незачем было бы его забывать).

Фусу Лариса Ивановна

Клинически “диффузная идентичность” представлена плохой интеграцией между концепциями Я (self) и значимых других. Постоянное чувство пустоты, противоречия в восприятии самого себя, непоследовательность поведения, которую невозможно интегрировать эмоционально осмысленным образом, и бледное, плоское, скудное восприятие других – все это проявления диффузной идентичности. Ее диагностическим признаком является то, что пациент не способен донести свои значимые взаимодействия с другими до терапевта, и поэтому последний не может эмоционально сопереживать концепциям его самого и значимых других.

С теоретической точки зрения недостаточность интеграции Я и концепций значимых других объясняют следующие гипотезы (Kernberg, 1975).

В психической организации пограничной личности существует достаточная дифференциация Я-репрезентаций от объект-репрезентаций, чтобы установить границу Эго (то есть четкий барьер между Я и другим). Психотическая структурная организация, напротив, предполагает регрессивный отказ от границы между Я – и объект-репрезентациями или нечеткость этой границы.

В отличие от невротических структур, где все Я-образы (и “хорошие”, и “плохие”) интегрированы в цельное Я и все “хорошие” и “плохие” образы других могут быть интегрированы в цельные образы, в психической организации пограничной личности такая интеграция не осуществляется, так что все Я – и объект-репрезентации остаются нецельными, взаимно противоречащими когнитивно-аффективными репрезентациями.

Неспособность интегрировать “хорошие” и “плохие” аспекты реальности Я и других связана с мощной ранней агрессией, активизированной у таких пациентов. Диссоциация между “хороши ми” и “плохими” Я – и объект-репрезентациями защищает любовь и “хорошее” от разрушения берущей верх ненавистью и “плохим”.

“Диффузная идентичность” раскрывается во время структурного интервью, когда терапевт узнает о крайне противоречивом поведении пациента в прошлом или когда переходы от одного эмоционального состояния к другому сопровождаются такими противоречиями в поведении и самовосприятии пациента, что терапевту очень трудно представить себе пациента одним целостным человеком. При тяжелой невротической патологии характера противоречивое межличностное поведение отражает патологический, но цельный взгляд пациента на себя и значимых других, а при пограничной организации личности сам этот внутренний взгляд на себя и других лишен целостности.

Так, например, пациентка с преобладанием истерической, то есть невротической, структуры личности сообщила во время интервью, что у нее сексуальные проблемы, но не смогла рассказать об этих проблемах. Когда терапевт указал ей на непоследовательность такого поведения, она ответила, что терапевт-мужчина будет получать удовольствие от того, что униженная женщина рассказывает ему о своих сексуальных проблемах, что в мужчинах может возникнуть сексуальное возбуждение, когда они смотрят на женщину как на низшее существо в сфере сексуальности. Концепция мужчины и сексуальности, унижающей женское достоинство, и разговор об этом является частью интегрированной, хотя и патологической, концепции себя и других.

Другая пациентка с инфантильной структурой характера и с пограничной личностной организацией выражала свое отвращение к мужчинам, которые используют женщину как сексуальный объект, рассказывала, как она защищалась от домогательств своего предыдущего начальника и как ей приходится избегать социальных контактов с людьми из-за грубости похотливых мужчин. Но в то же время она рассказала, что какое-то время работала “крошкой” в мужском клубе, и была крайне изумлена, когда терапевт заговорил о противоречиях между ее взглядами и выбором работы.

Диффузия идентичности проявляется и в том случае, если пациент описывает значимых людей, а терапевт не может собрать эти образы в цельную и ясную картину. Описания значимых других бывают настолько противоречивы, что больше походят на карикатуры, чем на живых людей. Одна женщина, которая жила в “тройном союзе” с мужчиной и другой женщиной, не могла описать ни их характеры, ни сексуальные взаимоотношения между этими людьми, и особенно свои отношения с каждым из них. Другая пограничная пациентка с мазохистической структурой личности описывала свою мать то как теплую, заботливую, чуткую к нуждам дочери женщину, то как холодную, равнодушную, бесчувственную, эгоистичную и замкнутую в себе. Попытки прояснить эти противоречия сначала усилили тревогу пациентки, а потом она почувствовала, что терапевт нападает на нее, критикует за такой противоречивый образ собственной матери и за “плохие” чувства к ней. Интерпретация, согласно которой пациентка проецирует свое чувство вины на терапевта, снизила ее тревогу, но причинила пациентке боль, когда она осознала, насколько хаотично ее восприятие собственной матери. Разумеется, пациент может описывать какого-то по-настоящему хаотичного человека, так что надо уметь отличать хаотическое описание другого от реалистического изображения человека, который хронически ведет себя противоречиво. Но на практике это легче, чем может показаться.

Структурное интервью часто дает нам возможность исследовать то, как пациент воспринимает терапевта и насколько пациенту трудно чувствовать эмпатию к стремлению терапевта собрать в единый образ восприятие пациентом терапевта. Короче говоря, структурное интервью представляет собой ситуацию исследования, в которой можно изучать и тестировать степень интеграции Я и восприятия объектов.

Четкая идентичность Эго является признаком невротической структуры личности с сохраненной способностью к тестированию реальности. Ненормальная, патологически-интегрированная идентичность встречается в некоторых случаях создания хронической бредовой системы как у пациентов с маниакально-депрессивным психозом, так и у шизофреников. Со структурной точки зрения, оба эти качества – интеграция и конгруэнтность с реальностью – позволяют различать психические организации личности невротика и психотика.

С этим неразрывно связана еще одна структурная тема: качество объектных отношений, то есть стабильность и глубина взаимоотношений со значимыми другими, что проявляется в душевном тепле, преданности, заботе и уважении. Другими качественными аспектами являются эмпатия, понимание и способность сохранять взаимоотношения в периоды конфликтов или фрустраций. Качество объектных отношений во многом определяется целостностью идентичности, включающей в себя не только степень интеграции, но и относительное постоянство Я-образа и образов других людей во времени. Обычно мы воспринимаем себя как нечто постоянное во времени, в разных обстоятельствах и с различными людьми и ощущаем конфликт, когда наш Я-образ становится противоречивым. То же самое можно сказать о нашем отношении к другим. Но при пограничной личностной организации это постоянство образа во времени утеряно, у таких пациентов страдает реальное восприятие другого человека. Продолжительные взаимоотношения пограничного пациента с другими обычно сопровождаются растущими искажениями восприятия. Такому человеку трудно чувствовать эмпатию, его взаимоотношения с другими хаотичны или бледны, а близкие отношения испорчены характерным для этих пациентов сгущением генитальных и прегенитальных конфликтов.

Качество объектных отношений данного пациента может проявляться в его взаимоотношениях с терапевтом на интервью. Несмотря на непродолжительность, эти диагностические взаимоотношения часто позволяют отличить невротика, который постепенно устанавливает нормальные личные отношения с терапевтом, от пограничного пациента, который всегда устанавливает отношения хаотичные, пустые, искаженные, если они вообще не блокируются. В том случае, когда мы встречаемся с психотической организацией личности, когда тестирование реальности утеряно, можно ожидать еще более серьезное нарушение взаимоотношений терапевта и пациента. Именно комбинация таких нарушений во взаимодействии с людьми, при которых сохраняется тестирование реальности, особенно характерна для пограничной личностной организации. Частое переключение внимания с актуального взаимодействия пациента и терапевта, проводящего интервью, на сложности пациента во взаимоотношениях со значимыми другими дает добавочный материал для оценки качества его объектных отношений.

Отто Кернберг

Психология — наука сложная и все более многогранная. К настоящему времени существует множество направлений психотерапии. Официальных и не очень (духовные практики, шаманизм можно рассматривать и как терапевтические методики). Каждое из них берёт во внимание и работает с различными аспектами проявления человеческой души. Задача ее — познать тайну души, попутно сократив страдания людей.

В нашем случае, область работы аналитической психологии — наше бессознательное. Это относительно недавнее открытие психологии, заключающееся в том, что мы это не только наше сознание и опыт, но также и некий «подземный мир», который живет практически независимо от нас по совершенно иным правилам. В нём нет времени и языка такими, какими мы их знаем. Это архаичный мир образов. Спускаясь в это подземное царство мы извлекаем из него символический материал, смотрим на него сквозь призму логики и применяем знание к жизни клиента. Таким образом, мы понимаем почему в нашей жизни происходят те или иные ситуации и почему мы ведем себя и поступаем определенным образом. Все это — внутри нас, а не снаружи. Карл Юнг (основоположник аналитической психологии) как-то сказал: «Все то, что неосознанно нами, воспринимается как роковая случайность».

Особенностью аналитической психологии на фоне других глубинно-ориентированных методов работы является работа с архетипическим слоем бессознательного. Можно сказать, что если подземный мир — это мир нашего личного бессознательного,то еще один уровень подземелья это одно огромное пространство общее для всего человечества. Мы все связанны друг с другом посредством этого коллективного слоя.

Весь этот материал в процессе общения клиента и терапевта предстоит извлечь и проанализировать.

создано с помощью WordPress & Автор темы: Anders Norén