Атлас души

Аналитическая психология • Саморазвитие и отношения • Статьи и интересные проекты • Консультация психолога

Метка: Отношения

Человек, страдающей меланхолией — это человек не способный отпускать прошлое. Он не способен принимать вызов судьбы, который выражается в том, чтобы увидеть, признать и принять факт утраты.

Почему он не может принять факт утраты?

Потому, что объект утраты инкорпорирован в глубокие пласты его «Я». Объект утраты был инвестирован изначально по нарциссическому типу: то есть, объект изначально не в полной мере признавался отдельным и независимым, автономным субъектом.

Во время расставания меланхолик не способен посмотреть прямо в лицо утрате: он инкорпорирует объект утраты в свое Я, и делает его внутренним объектом — то есть частью своего Я. Для чего?

Чтобы никогда с ним не расставаться. Это страшно — но это похоже на внутренний склеп в глубинах Я.

И тогда, если объект инкорпорирован меланхоликом и стал внутренним склепом в Я, то избавиться от этого склепа возможно лишь вместе с частью Я.

Принять утрату объекта — означает принять утрату части своего Я.

То есть, наполовину умереть.

Агония — это то, что предшествует факту умирания. Как бы умирает та часть Я, которая неразрывно спаяна с объектом утраты. И это реально очень больно.

Но потом, когда часть «Я=объект» умерла — возрождается новая часть Я — автономное Я.

Готовится почва для интеграции Я и преодоления его расщепления.

Меланхолику чтобы выздороветь и возродиться, необходимо как бы дойти до крайней точки своей боли. И пройти эту точку. И выжить. Как?

Получая инвестиции аналитика. Связывая на аналитике свои разъединенные во время меланхолии влечения к жизни и к смерти.

Умереть и родиться заново.

Психоаналитики называют этот сложный процесс «проделать работу меланхолии» и вернуть себе свое либидо: вернуть себе свои психические силы.

Возродить свою автономную и уникальную жизнь.

А вот для того, чтобы не заболеть меланхолией, чтобы уметь принимать утраты без агонии и с наименьшими потерями, без расщепления и истощения своего Я, необходимо уметь устанавливать отношения с объектом по типу «Другой — это Другой». То есть. Не нарциссически инвестировать объект ( другой — это предсказуемый объект, и как бы часть меня), а объектно инвестировать объект (другой — это другой, и он не предсказуем; он свободен в своих реакциях и выборах).

Тогда при расставании не будет ни меланхолии, ни агонии, ни умирания — психика при расставании будет проделывать иную работу: работу горя, которая проходит с наименьшими потерями времени и ресурсов.

И последнее.

Восприятие боли одиночества, сопровождающее утрату,- это структурирующее переживание: оно убеждает человека в том, что каждый из нас существует в качестве отдельного и уникального существа, а также в том, что другие отличаются от нас и также есть отдельные, непредсказуемые, уникальные существа.

Боль одиночества при расставании — это то, что создает основу нашей идентичности, нашего знания о других и нашего принятия реальности.

Так было (на заре формирования психики в отношениях с первичным объектом).

И так будет.

Текст К. Канской (с небольшим сокращением)

Источник telegram-канал: https://t.me/clinicalpsychoanalysis

Эта заметка — эксперимент (здесь отрывки моих мыслей из бесед с коллегами). Это кусочки нашего общения внутри реляционной группы (коллеги, которым близок реляционный психоанализ, и с которыми мы обсуждаем зарубежную литературу в этой области — Денис Каргальцев, Ирина Золотарева, Tatiana Kulinich). Также немного взято из бесед внутри интерперсональной группы, с которой мы учимся в Институте Уайта. Там общения пока немного, но оно тоже есть (Марат Дарман, Ирина Золотарева). В конце я добавил несколько переведенных мной отрывков из книги Льюиса Арона “Meeting of Minds: Mutuality in Psychoanalysis” 1996-го года (культовая работа по раннему реляционному психоанализу середины 90-х).

Как я сказал, для меня это экспериментальный вариант, я не знаю, как это будет восприниматься в отрыве от контекста наших непрекращающихся диалогов (здесь я прежде всего имею ввиду своих друзей “реляционщиков”).

…Если здесь мыслить в рамках “психологии одной персоны”, то получается, что идея пустого экрана сменилась идеей пустого контейнера? А где в этом уравнении субъективность аналитика (которая также влияет на поле, является источником исходящих проекций и пр.)?

Тогда мне здесь вспоминается Столороу с коллегами, которые задавались вопросом: не получается ли так, что при использовании концепции проективной идентификации аналитик обращается с пациентом именно так, как — согласно этой концепции — пациент обращается с аналитиком (т.е. аналитик отрекается от нежелательных аспектов своей собственной аффективности, приписывая их бессознательным проективным механизмам, возникающим в психике пациента).

Арон спрашивает нас, что сделал пациент, каким образом действовал пациент, что я почувствовал безнадежность? Кроме того, что есть во мне, что реагирует на то, что сделал пациент? Каким образом я, как человек, уязвим к безнадежности? Чья безнадежность это, в любом случае моя или в любом случае пациента? Это безнадежность матери пациента, которую я чувствую? Или моей матери?

У меня вот какое мнение. Я считаю, что я привношу устойчивый набор своих возможностей и наклонностей, которые находились в не актуализированном состоянии, пока я не встретил Другого. Что бы я ни испытывал в ситуации с ним, это — не просто что-то внутри меня. Это, скорее, след от моего соучастие в поле, в котором мы обитаем вместе в этот момент. А поле — это система, состоящая из двух субъективных миров личного опыта, которую они создают и из которой проявляются.

Это как Орэндж писала — в любую систему отношений я неизбежно привношу организацию своего опыта (целый диапазон ожиданий, эмоциональных убеждений и способов, с помощью которых я готов откликаться и реагировать). Этот диапазон может быть более узким или широким — в зависимости от всей моей жизненной истории в контекстах различимых отношений. В зависимости от особенностей конкретной интерсубъективной ситуации с большей или меньшей интенсивностью будут пробуждаться специфические грани моего организованного опыта.

Короче, то, что чувствует аналитик, это «его». Он не может чувствовать не «свое». Но оно возникает в ответ на какое-то межличностное влияние, которое сознательно и/или бессознательно оказывает на него клиент. (В свою очередь он тоже неизбежно будет оказывать влияние на своего пациента, это всегда взаимное и перекрестное влияние). То есть это всегда про двоих. Мы не обнаруживаем бессознательное внутри психики одного индивида, когда он взаимодействует с другим; скорее бессознательное возникает в поле, которое порождается взаимодействием и разворачивается в терапии. Бессознательное обнаруживается на стыке субъективностей, оно отсекается в этом взаимодействии, и мы можем хватать его только за искры (то есть мы всегда выхватываем его за следы, а не напрямую). То есть я не могу фиксировать бессознательное своего клиента в отрыве от себя, в отрыве от отношений. Я замечаю его в отзвуках нашего взаимодействия.

Мы говорили о том, что традиционные психоаналитические подходы по существу про работу в субъект-объектном измерении. Реляционный психоанализ не отказывается от субъект-объектного регистра, но добавляет к нему субъект-субъектный. Как сказала Таня, терапевт и клиент равны в своей субъектности и способности влиять на поле. По моему мнению, аналитик в принципе не способен спрятать (снизить и пр.) свою субъектность и преодолеть свою субъективность. Какую бы терапевтическую позицию не занимал аналитик, он не сможет не влиять на поле отношений. Невозможно не быть в отношениях. Или — как проходит у Левенсона через все его книги — ты не можешь не взаимодействовать. (Даже если брать классическую аналитическую станцию: молчание — это тоже действие, анонимность — это тоже форма экпрессии и пр.; молчанием можно сопровождать, поддерживать, лишать, оставлять, наказывать и др.).

Как писали интерсубъективисты, перенос и контрперенос совместно формируют интерсубъективную систему из двухстороннего взаимного влияния. Нейтральные аналитики, чистые интерпретации, незапятнанные переносы — ни одна из этих мифологических сущностей не может существовать в рамках такой системы.

Как я говорил в голосовом сообщении, классическая аналитическая позиция была заточена под тогдашние позитивистские представления об аналитике как объективном (проанализированном = преодолевшем свою субъективность) наблюдателе. Перенос понимался как искажение «объективной» реальности (реальности, доступ к которой якобы имел аналитик, который с помощью правильных интерпретаций, привнесенных «извне», помогал бы «убрать» эти искажения). В такой системе координат аналитик должен был держать свою субъективность в узде. Если упростить (я понимаю, что до карикатуры), то весь традиционный психоанализ построен вокруг «не вмешивайся», как и весь постмодернистский (интерперсональный, реляционный, интерсубъективный) – вокруг «ты не можешь не вмешиваться», “ты не сможешь быть невидимым”, “ты не сможешь быть объективным и уверенным в чем-либо” (и, как следствие, «и теперь думай, как тебе с этим быть», из чего вырастают совершенно иные способы обитания в отношениях с клиентами).

Эренберг говорит, что даже если аналитики признают власть бессознательного в отношениях, все равно аналитики почти любого толка, как правило, склонны полагать, что если они достаточно проанализированы, они не будут уязвимы в этом по отношению к своим пациентам, или что посредством анализа своего контрпереноса в этот момент и/или прицельном фокусе на взаимодействии, они могут превосходить это. Я считаю, что это просто невозможно. Эта точка зрения согласуется с развитием науки, которая подчеркивает, что наблюдатель влияет на наблюдаемое и наоборот.

Такой способ работы включает в себя способы бытия эмоционально присутствующим, доступным и уязвимым со своими клиентами. Это отличается от предположения, что мы можем знать, в чем нуждается клиенте в любой заданный момент времени, и пытаемся обеспечить это. Слишком часто, принимая последнюю роль, приходится больше что-то делать с некоей фантазией о клиенте и/или аналитике

Возвращаясь к традиционным психоаналитическим подходам, как писал Бромберг, это создавало образ аналитика как непрозрачного авторитета. Многими пациентами это будет восприниматься как судебный запрет видеть аналитика какой он есть на самом деле, как будто видеть его можно только как только отличающегося от «другого» (например, отца, матери) за исключением переноса, дающего право на «искажения».

Для меня когда-то оказалась освобождающей идея (высказываемая реляционными, интерсубъективными, интерперсональными аналитиками) о том, что наши клиенты прекрасно нас «читают», как бы мы не пытались скрыть себя как «реальную» личность за аналитической позицией (с каких-то пор для меня это очевидно и в работе с клиентами, и с собственным терапевтом). Другое дело, что в отношениях может быть запрет на такое знание. И тогда формируется сговор, что мы оба этого не видим, на нас это не влияет, ведь есть определенные правила игры. И это лишает возможности развернуться в терапии чему-то важному.

Для меня терапевтические отношения это взаимные отношения. Это система переплетения субъективностей и взаимного влияния. Но взаимные не значит симметричные. Они, безусловно, асимметричные (в плане разделения ролей, ответственности и пр.).

Отрывок из книги Арона, которую я сейчас читаю, «в тему»:

«Многие из фрейдистов продолжают полагать, что контрперенос можно отличить от остальной части субъективности аналитика. Они продолжают предполагать, что мониторинг контрпереноса со стороны хорошо проанализированного и хорошо образованного аналитика может устранить этот источник помех и удержать поведение аналитика в верном направлении. Сходным образом, современные кляйнианцы полагают, что аналитики должны уметь дифференцировать чувства, которые проистекают из проективной идентификации, от тех, которые являются частью их собственного психического содержания.

Я полагаю, что это ожидание является самым важным отличием между фрейдистами и кляйнианцами, с одной стороны, и реляционистами и интерперсоналистами, с другой стороны. С реляционной-перспективистской позиции, не существует способа разобраться, какой элемент в анализе принадлежит пациенту, а какой принадлежит аналитику. Это еще один способ сказать, что, поскольку взаимодействие взаимное и непрерывное, никогда нельзя быть уверенным, кто инициировал определенную последовательность взаимодействия.

Традиционные аналитики считают, что, будучи хорошо проанализированными и хорошо подготовленными, они должны быть способны поддерживать достаточно автономное и свободное от конфликтов функционирование эго. Они предполагают большую степень «объективности», чем ту, на которую могут надеяться реляционные аналитики.

Каждая интерпретация, и в этом отношении каждая интервенция, со стороны аналитика раскрывает многое о его субъективности; и пациенты продолжают наблюдать природу нашего участия с ними; они часто отмечают аспекты нашего участия, которые мы еще сами на замечаем в себе. Если мы согласны с тем, что взаимное разыгрывание и взаимное участие неизбежны, тогда мы должны обращать серьезное внимание на то, как пациенты воспринимают наше участие.

Поскольку реляционные аналитики рассматривают взаимодействие и разыгрывание как неизбежные, непрерывные и полезные, и поскольку они, тем самым, позволяют себе свободу откликаться более свободно и спонтанно, и поскольку они полагают, что пациенты отмечают их участие и делают выводы на основе своих наблюдений, реляционные аналитики также более склонны чем другие аналитики говорить со своими пациентами о том, что те наблюдают и предполагают в отношении нас. Эта форма участвующего-наблюдения приводит реляционных аналитиков к тому, что они более склонны использовать целенаправленное самораскрытие как легитимную интервенцию».

ККЛИНИЧЕСКАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ

Следующий клинический материал взят из Goldstein (1994) и иллюстрирует затронутые вопросы взаимодействия, разыгрывания и спонтанности аналитика. Она описывает 33-летнюю женщину, дочь двух психиатров, которая начала лечение через год после окончания 10-летнего анализа с аналитиком мужчиной. Хотя пациентка сообщала, что анализ помог ей улучшить отношения с мужчинами, она продолжала страдать от проблем, связанных с работой и самооценкой. Она начала формировать идеализирующий перенос, как однажды, покидая офис Гольдштейн, который находился в ее квартире, пациентка обнаружила небольшой рояль, который можно было увидеть в гостиной, и спросила играет ли Гольдштейн. Та с легкостью и экспромтом ответила: «Ну, я играю, но не очень хорошо». Гольдштейн сообщает, что сначала она была обеспокоена, что ее «само-уничижительный» комментарий может помешать развитию идеализирующего переноса.

Сэлф-психология предполагает, что общей формой контрпереноса является чувство дискомфорта в связи с интенсивной идеализацией в нарциссическом переносе. Гольдштейн, которая работает в сэлф-психологическом подходе, быстро подумала, что она, возможно, реагировала на этот контрпереносный дискомфорт, опустив себя и тем самым установив ограничения на идеализацию. Предположительно, ее пациентка возражала бы против ее отказа быть частью идеализированного объекта в переносе.

Ее пациента не отреагировала так, как та от нее ожидала. Вместо этого она хотела, чтобы Гольдштейн знала, как она признательна за честность и скромность своего аналитика: «Хотя я уверена, что вы играете лучше, чем вы сказали, мне стало хорошо оттого, что вам не нужно быть совершенной в том, что вы делаете, или изображать будто вы все делаете хорошо … Я всегда думала, что мои родители были совершенны и что мне тоже придется быть. Мой аналитик действовал так, будто он был совершенный, и я никогда не чувствовала, что достаточно хороша. Когда я отсюда уходила, я внезапно осознала, что, возможно, мне не обязательно быть звездой или делать все правильно».

Гольдштейн сообщает, что это самораскрытие сопровождалось значительным изменением способности пациента брать на себя больше рисков в ее жизни. Гольдштейн говорит: «Я действительно верю, что ее переживание меня (опыт со мной) говорил в тот момент громче, чем любая интерпретация, которую я бы могла сделать, поскольку она была слишком недоверчива по отношению к интерпретативной станции ее родителей и прошлого аналитика и к тому, что они всегда были правы».

Спонтанное самораскрытие Гольдштейн, выходящее за рамки того, что пациентка спросила у нее, было терапевтическим разыгрыванием, которое, кажется, продвинуло терапевтическую работу без эксплицитной интерпретации. Конечно, одним из способов рассмотрения этого инцидента мог быть следующий – ее пациентка продолжала идеализировать ее, включив самораскрытие аналитика в ткань своих идеализаций. Теперь аналитик был бы идеализирован именно потому, что может быть таким скромным. С этой точки зрения необходим дальнейший анализ; например, в какой-то момент аналитик может пожелать интерпретировать продолжающуюся идеализацию и конфронтировать нежелание пациента принять свое восприятие самоуничижения и неуверенности аналитика. Возможно, нет. Возможно, к тому времени, когда пациентка была готова услышать эту конфронтацию, ей бы уже не понадобилась идеализировать аналитика, и интерпретация оказалась бы ненужной.

Что, если бы аналитик сказала бы пациентке, что она обеспокоена тем, что допустила ошибку, сообщив той то, что сообщила? Она могла бы сказать пациентке, что та могла бы не очень хорошо себя чувствовать из-за того, что ее аналитик оказался не такой надежной, и что она сказала что-то, что может помешать аналитическим отношениям. Конечно, это могло бы оказаться ужасной ошибкой, углубляющей изначальную, выставляя еще большую ненадежность аналитика. Если пациентка «нуждалась» в идеализации аналитика, то это бы ей помешало? Возможно, но, как мы видели, если пациент «нуждается» в идеализации аналитика, есть много способов продолжать идеализировать, несмотря ни на что. Пациентка могла бы так же легко утверждать, что эта новая «исповедь» лишь подтверждает идеальные качества аналитика. Раскрытие этой темы для дальнейшего взаимного анализа пациентом и аналитиком могло бы привести к некоторым интересным вопросам о необходимости идеализации.

Существовала ли эта потребность только в пациентке, или это была какая-то потребность в идеализации со стороны аналитика и в то же время некоторые одновременные конфликты в аналитике по поводу этой потребности? Не вся потребность в идеализации была в пациенте, и не весь конфликт. Пациентка, возможно, знала о имеющемся конфликте аналитика больше, чем сама могла вербализовать в тот момент.

В какой момент в этой иллюстрации мы бы сказали, что они что-то «разыгрывали» друг с другом? Когда и где было разыгрывание? Когда разыгрывание началось? Когда она остановили разыгрывание? Кто кого «подталкивал» в этом примере? Кто в ком пробуждал роль? Кого и в чьем сценарии просили сыграть роль? Кто в кого «запускал» проективную идентификацию? Началось ли разыгрывание, когда аналитик совершила «ошибку» (и почему это кто-то может называть ошибкой?), сказав, что она не играла на пианино так уж хорошо? Началось ли оно, когда аналитик решила проводить практику у себя дома? Или разыгрывание впервые началось, когда пациентка пришла в офис и не обратила внимания на пианино или обратила, но не позволила себе об этом упомянуть? Началось ли разыгрывание впервые, когда в анализе была сделана какая-то отсылка к музыке или перфомансу, и никто не связал это с видимым пианино?

Разве пациенты и аналитики не разыгрывают всегда свои внутренние наборы отношений самость-объект? Разве мы не всегда разыгрываем наши внутрипсихические миры, используя друг друга в качестве персонажей в сценариях, которые мы проигрываем и отыгрываем вовне? Разве это не постоянное взаимодействие между нами, неважно, ассоциируем, интерпретируем, вопрошаем ли мы или остаемся молчаливыми? И разве это не замечательное аналитическое достижение, когда мы можем помочь нашим пациентам прийти к тому, что они помогут нам заметить способы, которыми мы с ними взаимодействуем и которые не осознаем? Мало того, что разыгрывание – это взаимный процесс, но также и анализ «взаимодействия разыгрываний», которые продолжаются непрерывно.

Что если бы Гольдштейн сказала, что этот инцидент не был таким спонтанным, каким может показаться? Что если Гольдштейн сказала бы, что на самом деле в тот момент, когда пациентка спросила про пианино, ей пришло в голову, что пациентке было бы полезно узнать, что она, аналитик, не была столь великолепна во всем? Что если бы у нее промелькнула мысль, что все в жизни пациентка пытались быть совершенными, и что сейчас есть возможность показать ей, что она – аналитик – не такая? Это бы сделало эту интервенцию «умышленной» или преднамеренной, это была бы попытка аналитика быть «хорошим» объектом. Стоило бы это проанализировать? Но что значит анализировать это? Это просто спросить пациента, что для нее значит то, что сказала аналитик? Но при этом бы совсем не анализировалось взаимодействие. А было бы это анализом взаимодействия, если бы Гольдштейн сообщила пациентке, что она сказала ей, что не была хорошим пианистом, потому что чувствовала, что пациентка идеализировала ее слишком сильно? Это близко к предложению Рейника (1995), чтобы аналитики пытались сообщать о причинах своей аналитической активности как можно больше. Конечно, чтобы сделать это хорошо, аналитику, возможно, придется свободно поассоциировать какое-то время вместе с пациентом, что может привести к чему-то наподобие взаимного анализа. Возможно, самое главное здесь то, что аналитик разделяет свою непосредственную реакцию с пациентом. В этом случае такой реакцией было бы беспокойство аналитика, что она поколебала их отношения из-за собственного дискомфорта по поводу бытия идеализируемой.

Очевидно, что наши обычные способы мышления об этих вопросах не работают очень хорошо. Когда мы признаем постоянный характер разыгрываний и взаимодействия, когда мы признаем, что наши слова являются действиями, а наши интерпретации – предположениями, стандартные правила психоанализа больше не задерживаются. Аналитическая ситуация состоит из двух человек, каждый из которых приносит полноту своей личности в эту встречу, каждый из которых действует на другого и в ответ на другого, и каждый из которых замечает какие-то вещи (и не замечает какие-то вещи) по поводу своих действий и действий другого. Это исследование разыгрывания и взаимодействия привело нас, неизбежно, как я полагаю, к противоречивой теме следующей главы: самораскрытию.”

Автор: Александр Левчук

создано с помощью WordPress & Автор темы: Anders Norén